“Быть не от мира сего” не означает чуждость миру, чуждость жизни или тем более отсутствие любви. Напротив. Мир как творение Божие добр и прекрасен. Все, что дарует Бог, есть выражение Его бесконечной любви и благости.

Монашеское “беги от мира” — не манихейское презрение к миру, не псевдогностический дуализм духа и материи, но относится к основному отвращению от фальсификаций жизни, от греха, то есть от состояния отделенности от Бога. Речь идет не об отвержении творения, а о глубочайшей любви во всех отношениях, выражающейся в том, что все вновь соединяется с Богом, вновь освящается и пронизывается Божественным Духом все-любви. “Приготовьте Господу святой праздник и привяжите его к рогам жертвенника”, говорится в псалме (Септуагинта 117, 29). Это значит, что вся жизнь, все творение соединяется с Богом в святом празднике. Все земное образно приносится Богу и благодаря этому получает новое, вечное бытие; все теперь “в Боге”. Таков смысл монашеского самопожертвования и всей монашеской культуры жизни. Поэтому монашество является сильнейшим знаком вечности в этом мире.

Оттуда снова происходит участие, действие в мире, но уже не подчиненное законам падшего мира, не плененное круговоротом внешнего, а укорененное в Боге и действующее от Него. Поэтому через него совершается освящение и исцеление мира. Это выражается, например, в красоте и святости богослужения, святыни, садов, в создании сакрального искусства, в пении и молитве, во всей жизни и бытии. Все пронизывается светом вечности, светом Святой Троицы.

Это подобно рычагу. Если я хочу поднять тяжелый камень, чтобы, например, вставить его в стену, мне нужен длинный рычаг. Если я сам стою на камне, я не могу его поднять. Но если я стою на другой твердой основе и имею хороший рычаг, я могу передвинуть любой камень туда, где ему надлежит быть. Это прекрасный образ действия монаха. Исцеление, освящение и благословение мира невозможны из самого мира. Только извне, с иной точки опоры, именно из вечности, это может совершиться. Но удивительно то, что доступ к вечности находится не где-то во внешнем пространстве и времени, далеко, а глубоко внутри человеческого сердца и в бытии и действии здесь и сейчас. Все земные мирские представления и идеологии дальше не проходят. Поскольку монах стоит “вне” мира, в вечности, он оттуда способен поднимать и двигать мир. Он не говорит: “Вы все должны прийти ко мне и повиноваться мне”; он не моралист и не идеолог. Но он стоит на твердой скале веры, всецело в Боге, и празднует святой праздник вечной жизни. И он празднует его здесь, в этом мире, в святыне — большой или малой, значительной или незначительной, где всякий искренне ищущий может найти.